Мастером знакомимся только в 13 главе

мастером знакомимся только в 13 главе

Знакомство Ивана Бездомного с Мастером (анализ главы 13 «Явление героя» С главным героем романа Мастером мы впервые знакомимся именно в что только сам человек может сделать правильный выбор в жизни, если. Встретившись с Бездомным, Мастер не только рассказал ему о «"Древние " главы романа «Мастер и Маргарита»,— утверждает. Мастер появляется в й главе, когда вступили в действие все из повествования, чтобы снова объявиться только в й главе.

Но герой отказался от сделки с совестью. А вскоре в окно его квартиры постучали. Нет ему места в обществе, где царят насилие, несправедливость, произвол властей.

Можно обвинять Мастера в малодушии, в нежелании бороться с этим произволом, но тогда бы Булгаков нарушил закон художественной правды, исказив реалии своего времени.

Знакомство Ивана Бездомного с Мастером (анализ эпизода из романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита»)

Судьбу свою поведал Мастер незадачливому пролетарскому поэту Ивану Бездомному, который в погоне за иностранным шпионом также оказался в клинике Стравинского. А ему-то что здесь делать? Молодой, подающий надежды, атеист, как требовали партия и правительство, внимательно слушающий своего наставника Михаила Александровича Берлиоза, принимающий все к сведению поэт почему-то заинтересовался рассказом иностранца о Понтии Пилате.

Ему уже нелегко следовать привычным, установленным в обществе безнравственным догмам. Здесь, в сумасшедшем доме уже два Ивана: Эти два Ивана борются. Бездомный молод, есть надежда на его выздоровление, и важно, какой духовный наставник теперь окажется рядом на этом островке свободы. Тогда гость молитвенно сложил руки и прошептал: О, как я все угадал!

Гость сочувственно положил руку на плечо бедного поэта и сказал так: Но вы сами, голубчик, во всем виноваты. Вот вы и поплатились. И надо еще сказать спасибо, что все это обошлось вам сравнительно дешево. Гость вгляделся в Ивана и ответил вопросом: Вызова врача, уколов и прочей возни не будет?

Вы были одним, по-видимому, из первых, кто от него пострадал. Сбитый с толку Иван замолчал. И, право, я удивляюсь Берлиозу! Его нельзя не узнать, мой друг! Простите, может быть, впрочем, вы даже оперы "Фауст" не слыхали? А Берлиоз, повторяю, меня поражает. Иван с размаху шлепнул себя ладонью по лбу и засипел: А меня сумасшедшим называют!

Горькая складка обозначилась у губ гостя. Но до чего мне досадно, что встретились с ним вы, а не я! Гость долго грустил и дергался, но наконец заговорил: Гость потемнел лицом и погрозил Ивану кулаком, потом сказал: И, представьте, однажды выиграл сто тысяч рублей. Облигацию, — пояснил он, — мне в музее дали. Службу в музее бросил и начал сочинять роман о Понтии Пилате. Ах, какая у меня была обстановка! И голова моя становилась легкой от утомления, и Пилат летел к концу.

Пилат летел к концу, к концу, и я уже знал, что последними словами романа будут: Ну, натурально, я выходил гулять. Или отправлялся обедать в какой-нибудь дешевый ресторан.

мастером знакомимся только в 13 главе

На Арбате был чудесный ресторан, не знаю, существует ли он. Тут глаза гостя широко открылись, и он продолжал шептать, глядя на луну: Черт их знает, как их зовут, но они первые почему-то появляются в Москве. И эти цветы очень отчетливо выделялись на черном ее весеннем пальто. Она несла желтые цветы! Она повернула с Тверской в переулок и тут обернулась.

Ну, Тверскую вы знаете? По Тверской шли тысячи людей, но я вам ручаюсь, что увидела она меня одного и поглядела не то что тревожно, а даже как будто болезненно. И меня поразила не столько ее красота, сколько необыкновенное, никем не виданное одиночество в глазах!

Повинуясь этому желтому знаку, я тоже свернул в переулок и пошел по ее следам. Мы шли по кривому, скучному переулку безмолвно, я по одной стороне, а она по. И не было, вообразите, в переулке ни души. Я мучился, потому что мне показалось, что с нею необходимо говорить, и тревожился, что я не вымолвлю ни одного слова, а она уйдет, и я никогда ее более не увижу… И, вообразите, внезапно заговорила она: Я отчетливо помню, как прозвучал ее голос, низкий довольно-таки, но со срывами, и, как это ни глупо, показалось, что эхо ударило в переулке и отразилось от желтой грязной стены.

Я быстро перешел на ее сторону и, подходя к ней, ответил: Она поглядела на меня удивленно, а я вдруг, и совершенно неожиданно, понял, что я всю жизнь любил именно эту женщину!

мастером знакомимся только в 13 главе

Вот так штука, а? Вы, конечно, скажете, сумасшедший? В голосе ее была, как мне показалось, враждебность. Я шел с нею рядом, стараясь идти в ногу, и, к удивлению моему, совершенно не чувствовал себя стесненным. Тут я пожалел о том, что это сказал, потому что она виновато улыбнулась и бросила свои цветы в канаву. Растерявшись немного, я все-таки поднял их и подал ей, но она, усмехнувшись, оттолкнула цветы, и я понес их в руках.

Так шли молча некоторое время, пока она не вынула у меня из рук цветы, не бросила их на мостовую, затем продела свою руку в черной перчатке с раструбом в мою, и мы пошли. Так поражает молния, так поражает финский нож! Так вот она говорила, что с желтыми цветами в руках она вышла в тот день, чтобы я наконец ее нашел, и что если бы этого не произошло, она отравилась бы, потому что жизнь ее пуста.

Да, любовь поразила нас мгновенно. Я это знал в тот же день уже, через час, когда мы оказались, не замечая города, у кремлевской стены на набережной.

М.Булгаков. Мастер и Маргарита. Глава

Мы разговаривали так, как будто расстались вчера, как будто знали друг друга много лет. На другой день мы сговорились встретиться там же, на Москве-реке, и встретились.

Майское солнце светило. И скоро, скоро стала эта женщина моею тайною женой. Она приходила ко мне каждый день, а ждать ее я начинал с утра. Ожидание это выражалось в том, что я переставлял на столе предметы. За десять минут я садился к оконцу и начинал прислушиваться, не стукнет ли ветхая калитка.

Стукнет калитка, стукнет сердце, и, вообразите, на уровне моего лица за оконцем обязательно чьи-нибудь грязные сапоги.

Ну, кому нужен точильщик в нашем доме? Она входила в калитку один раз, а биений сердца до этого я испытывал не менее десяти. А потом, когда приходил ее час и стрелка показывала полдень, оно даже и не переставало стучать до тех пор, пока без стука, почти совсем бесшумно, не равнялись с окном туфли с черными замшевыми накладками-бантами, стянутыми стальными пряжками. Иногда она шалила и, задержавшись у второго оконца, постукивала носком в стекло.

Никто не знал о нашей связи, за это я вам ручаюсь, хотя так никогда и не бывает. Не знал ее муж, не знали знакомые. В стареньком особнячке, где мне принадлежал этот подвал, знали, конечно, видели, что приходит ко мне какая-то женщина, но имени ее не знали.

мастером знакомимся только в 13 главе

Гость сделал жест, означавший, что он никогда и никому этого не скажет, и продолжал свой рассказ. Ивану стало известным, что мастер и незнакомка полюбили друг друга так крепко, что стали совершенно неразлучны.

Иван представлял себе ясно уже и две комнаты в подвале особнячка, в которых были всегда сумерки из-за сирени и забора. Красную потертую мебель, бюро, на нем часы, звеневшие каждые полчаса, и книги, книги от крашеного пола до закопченного потолка, и печку. Иван узнал, что гость его и тайная жена уже в первые дни своей связи пришли к заключению, что столкнула их на углу Тверской и переулка сама судьба и что созданы они друг для друга навек.

мастером знакомимся только в 13 главе

Иван узнал из рассказа гостя, как проводили день возлюбленные. Она приходила, и первым долгом надевала фартук, и в узкой передней, где находилась та самая раковина, которой гордился почему-то бедный больной, на деревянном столе зажигала керосинку, и готовила завтрак, и накрывала его в первой комнате на овальном столе.

Когда шли майские грозы и мимо подслеповатых окон шумно катилась в подворотню вода, угрожая залить последний приют, влюбленные растапливали печку и пекли в ней картофель. От картофеля валил пар, черная картофельная шелуха пачкала пальцы. В подвальчике слышался смех, деревья в саду сбрасывали с себя после дождя обломанные веточки, белые кисти. Когда кончились грозы и пришло душное лето, в вазе появились долгожданные и обоими любимые розы. Тот, кто называл себя мастером, работал, а она, запустив в волосы тонкие с остро отточенными ногтями пальцы, перечитывала написанное, а перечитав, шила вот эту самую шапочку.

Иногда она сидела на корточках у нижних полок или стояла на стуле у верхних и тряпкой вытирала сотни пыльных корешков. Она сулила славу, она подгоняла его и вот тут-то стала называть мастером. Она дожидалась этих обещанных уже последних слов о пятом прокураторе Иудеи, нараспев и громко повторяла отдельные фразы, которые ей нравились, и говорила, что в этом романе ее жизнь.

Он был дописан в августе месяце, был отдан какой-то безвестной машинистке, и та перепечатала его в пяти экземплярах. И, наконец, настал час, когда пришлось покинуть тайный приют и выйти в жизнь. Он повел дальше свой рассказ, но тот стал несколько бессвязен. Можно было понять только одно, что тогда с гостем Ивана случилась какая-то катастрофа.

Да, так он прочитал. Он смотрел на меня так, как будто у меня щека была раздута флюсом, как-то косился в угол и даже сконфуженно хихикнул. Он без нужды мял манускрипт и крякал. Вопросы, которые он мне задавал, показались мне сумасшедшими.

Не говоря ничего по существу романа, он спрашивал меня о том, кто я таков и откуда я взялся, давно ли пишу и почему обо мне ничего не было слышно раньше, и даже задал, с моей точки зрения, совсем идиотский вопрос: Наконец, он мне надоел, и я спросил его напрямик, будет ли он печатать роман или не.

Тут он засуетился, начал что-то мямлить и заявил, что самолично решить этот вопрос он не может, что с моим произведением должны ознакомиться другие члены редакционной коллегии, именно критики Латунский и Ариман и литератор Мстислав Лаврович. Он просил меня прийти через две недели. Я пришел через две недели и был принят какой-то девицей со скошенными к носу от постоянного вранья глазами.

Стараясь не попадать своими глазами в мои, Лапшенникова сообщила мне, что редакция обеспечена материалами на два года вперед и что поэтому вопрос о напечатании моего романа, как она выразилась, отпадает. Да, эти глаза я помню. Рассказ Иванова гостя становился все путанее, все более наполнялся какими-то недомолвками. Он говорил что-то про косой дождь, и отчаяние в подвальном приюте, о том, что ходил куда-то.

Шепотом вскрикивал, что он ее, которая толкала его на борьбу, ничуть не винит, о нет, не винит! По словам его, прошло не более двух дней, как в другой газете появилась статья критика Аримана, которая называлась "Враг под крылом редактора", в которой говорилось, что Иванов гость, пользуясь беспечностью и невежеством редактора, сделал попытку протащить в печать апологию Иисуса Христа. Через день в другой газете за подписью Мстислава Лавровича обнаружилась другая статья, где автор ее предполагал ударить, и крепко ударить, по Пилатчине и тому богомазу, который вздумал протащить опять это проклятое слово!

Остолбенев от этого слова "Пилатчина", я развернул третью газету. Здесь было две статьи: Уверяю вас, что произведения Аримана и Лавровича могли считаться шуткою по сравнению с написанным Латунским. Достаточно вам сказать, что называлась статья Латунского "Воинствующий старообрядец". Я так увлекся чтением статей о себе, что не заметил, как она дверь я забыл закрыть предстала предо мною с мокрым зонтиком в руках и мокрыми же газетами.

Глаза ее источали огонь, руки дрожали и были холодны. Сперва она бросилась меня целовать, затем, хриплым голосом и стуча рукою по столу, сказала, что она отравит Латунского. Иван как-то сконфуженно покряхтел, но ничего не сказал. Роман был написан, больше делать было нечего, и мы оба жили тем, что сидели на коврике на полу у печки и смотрели на огонь.

Впрочем, теперь мы больше расставались, чем раньше. Она стала уходить гулять. А со мной случилась оригинальность, как нередко бывало в моей жизни… У меня неожиданно завелся друг. Да, да, представьте себе, я в общем не склонен сходиться с людьми, обладаю чертовой странностью: Так вот в то проклятое время открылась калиточка нашего садика, денек еще, помню, был такой приятный, осенний. Ее не было дома. И в калиточку вошел человек. Он прошел в дом по какому-то делу к моему застройщику, потом сошел в садик и как-то очень быстро свел со мной знакомство.

Отрекомендовался он мне журналистом. Понравился он мне до того, вообразите, что я его до сих пор иногда вспоминаю и скучаю о. Я узнал, что он холост, что живет рядом со мной примерно в такой же квартирке, но что ему тесно там, и прочее. К себе как-то не звал. Жене моей он не понравился до чрезвычайности. Но я заступился за. Да, но чем, собственно говоря, он меня привлек?

мастером знакомимся только в 13 главе

Дело в том, что вообще человек без сюрприза внутри, в своем ящике, неинтересен. Именно, нигде до того я не встречал и уверен, что нигде не встречу человека такого ума, каким обладал Алоизий.

Если я не понимал смысла какой-нибудь заметки в газете, Алоизий объяснял мне ее буквально в одну минуту, причем видно было, что объяснение это ему не стоило ровно. То же самое с жизненными явлениями и вопросами.